Друг

 

Говорят, «оттуда» никто не возвращался. Так ли это? Кто знает ответ, тот молчит. Таков неписаный закон. Некоторые уверяют: «Я был там, но вернулся!». Они добросовестно заблуждаются, если говорят об этом вслух. Постоять на пороге — не значит переступить его. И что такое сам «порог»? Этакая незаметная и весьма условная граница двух миров — небесного и земного, непроходимая для простого смертного?А вдруг она — лишь начало весьма непростого пути, состоящего из череды неких комнат-пространств, среди которых есть Зеркальная Комната? В нее можно попасть и с той, и с другой стороны и благополучно вернуться назад. Иногда там могут встречаться люди, как пассажиры поезда в межвагонном переходе. Чтобы поговорить, обменяться опытом, исповедаться, облегчить душу, очиститься от грехов…

Я частенько бываю там, в обществе самых разных визитеров – и давних постояльцев, и случайных прохожих. И все оказываются на удивление словоохотливыми.

Одну из чужих историй мне почему-то захотелось рассказать здесь. Автор дал мне на это право.

 

* * *

 

– Меня зовут Леонид.

Присутствующие поприветствовали «новобранца», и представились по очереди. «Новобранец» вел себя довольно раскованно, вполне вероятно, он бывал здесь и раньше. Тогда почему его никто не видел? Леонид не стал садиться, несмотря на то, что все, присутствующие в Комнате, расселись поудобнее на своих стульях, креслах и даже простеньких табуретках. В помещении, наряду с роскошной мебелью, имелись и длинные плохо струганные лавки, но они пока пустовали. Зеркала давали разноплановые отражения людей и создавали иллюзию множества коридоров, уходящих в бесконечность. Казалось, нет границ у относительно небольшого пространства, нет ни стен, ни пола, ни потолков. Куда ни глянь – увидишь себя и огромное количество окружающих тебя людей. Леонид мерно прохаживался средь равных ему и говорил.

 

– Я рос тихим, спокойным ребенком, больше предпочитавшим уединение. Мне нравилось разговаривать с самим собой. Правда, в самом раннем детстве разговором это назвать трудно, так, лепетание, а по большому счету «духовно-чувственное «самообщение». То, что случилось однажды, не плод моего детского воображения. Ведь можно предположить, что я искал Друга с большой буквы по аналогии с известной сказкой про Малыша и Карлсона, когда дефицит общения порождает в подсознании искусственный образ этого Друга. Нет. Я не страдал от одиночества,  не искал друзей или достойных собеседников. Впрочем, их просто не было – сверстники говорили о чем угодно, только не о том, что меня могло заинтересовать. А взрослые видели во мне не по годам развитого ребенка и считали букой,  в лучшем случае — «не от мира сего». Тем не менее, жизнь протекала не в лесу и не в пустыне — в районном центре, где хорошо была развита промышленность, активно велось строительство жилья, как грибы росли целые кварталы с соответствующей инфраструктурой. Возводились фабрики, машиностроительные заводы, химические комбинаты, закрытые стратегические предприятия, так называемые «ящики». Дома в новостройках заселялись новоприбывшими молодыми специалистами, выпускниками институтов, техникумов, училищ – инженерами, врачами, учителями, строителями, транспортниками. Создавались семьи, рождались дети.

И у меня – интеллигентная семья, любящие родители, родственники, соседи. До школы я посещал и ясли, и детский сад. Не скучное и не обездоленное детство, такое же, как и у всех советских детей.

Нас было много во дворе нашей кирпичной трехэтажки и соседних домов, жили, не тужили. Казаки-разбойники, прятки, жмурки, классики, мяч, клюшки, шайбы. Костры по вечерам, рогатки, пугачи, драки… Но это, правда, чуть позже.

А пока я совсем маленький, мне 4 или 5 лет, точно не могу сказать. Поздним вечером, папа с мамой отпускали меня погулять в палисадничек перед домом, который разбили и засадили деревьями и кустарниками сами жильцы дома – наши родители. Красивые клумбы с цветами, ряды стриженых роз, кустистый боярышник… Его ягоды я с той поры и полюбил.

Середина осени. Поздно. Может, часов 8 или 9. Солнце давно зашло, темно. Горят окна, за занавесками бурлит жизнь. Тихо на улице. Возможно, по телевизору транслировали какой-нибудь интересный отечественный фильм или передачу, например «Кабачок 13 стульев», а может, и нашумевший тогда сериал «Сага о Форсайтах». Никого во дворе, один я. Мне такие вечера нравились. И в этом безлюдье мне захотелось еще большего уединения.

Я забрался в самые густые и колкие заросли боярышника, и сквозь его ветки взор мой обратился в небо. Там, наверху, чувствовалось чье-то присутствие. Оказалось, неспроста – вскоре ко мне быстро приблизился светящийся шар. Он был не настолько ярким, чтобы осветить округу – бледно-желтого цвета, размером с футбольный мяч; завис прямо передо мной, чуть выше моей головы. При желании можно было коснуться его рукой. Я молчал и смотрел. Ни страха, ни удивления. Только любопытство и ощущение счастья. Шар заговорил со мной. А я ему стал отвечать. Беседа происходила в полной тишине, знаю, что рта я не раскрывал и никаких слов не слышал, но это была именно беседа. Несмотря на все попытки вспомнить детали того разговора, у меня ничего не получилось. Ни в тот вечер, ни позже — в последующие годы. Память запечатлела лишь окончание.

Шар «сказал» мне, что отныне и всегда будет рядом, и я могу просить у него все, что угодно. Не знаю, сколько мы были наедине с ним. Минуту ли, полчаса. Когда таинственный визитер стремительно улетел по какой-то немыслимой ломаной траектории, в голове осталось звучать его имя: ДАСМОЖ. Я и не думал искать этому слову расшифровку, она сама родилась, когда на следующий день я попросил у Дасможа какую-то мелочь, а в конце непроизвольно произнес: «ДА Сбудется МОе Желание». Причем я откуда-то знал, как просить: сначала надо было посмотреть на небо в определенном направлении, вытянуть руку, представив на кончике своих пальцев тот шар и сказать ритуальную фразу: «Приди ко мне, Дасмож, и сделай так!». В заключение четко сформулированной просьбы я должен был обязательно произнести: «Я верю тебе, Дасмож, я помню о тебе всегда, да сбудется мое желание!». Также следовало немедленно постараться забыть о просьбе. И тогда она обязательно сбывалась. Еще я знал: злоупотреблять, как и беспокоить Дасможа по пустякам — нельзя. Но кругом и всюду ежедневно нарушал правило: «пусть гости надоевшие уйдут побыстрее», «хочу велосипед, давно обещанный отцом», «бездомная собака, побитая пьяным соседом, пускай выздоровеет поскорее, а сам сосед в тюрьму сядет», «дядька, бредущий по тротуару, хоть бы споткнулся да в лужу упал», и так далее.

 Никому и никогда я не говорил о своем фантастическом Друге, имея твердое убеждение, что потеряю в этом случае его покровительство навсегда. Вам же рассказываю, потому что… ЗДЕСЬ все запреты снимаются. Разве могут быть тайны от собственной Совести?

 Не прошло и месяца после того случая, как я обратился к Дасможу уже всерьез, да по какому поводу! Мне понадобилась смерть.

Во дворе у нас жил бравый парень по имени Витя, которого все боялись и уважали. Он был отпетый хулиган, старше меня лет на пять. Но почему-то покровительствовал мне иногда. Вероятно, потому, что мой отец имел у дворовой пацанвы особый авторитет: его золотые руки и изобретательная голова рождали на свет фантастические поделки – то бумеранги, описывающие в воздухе сложные фигуры и возвращающиеся к твоим ногам. То настоящие луки с камышовыми стрелами. То реактивные мини-ракеты, оставляющие за собой белый шлейф от горючей фотопленки. То диковинный танк, точный макет Т-34 с электроприводом от портативного пульта управления.  А еще с разрешения отца Витя иногда брал у него гитару и пытался  на лавочке у подъезда научиться играть на ней. Инструмент так завораживал парня, что несколько лет спустя он собственноручно изготовил самодельную шестиструнку, ни в чем не уступающую по звучанию фабричной.

Я никогда не пользовался предложением Витьки побить какого-нибудь обидчика, но безвозмездно предлагал покататься на моем велосипеде, без спроса отца выносил из дома гитару и давал недолго побренчать на ней. Завершу свое «музыкальное отступление» тем, что Виктор стал в дальнейшем примечательным рок-гитаристом, обосновался в Москве, но позже сменил артистическое амплуа на предпринимательскую деятельность.

И вот однажды, несмотря на взаимную симпатию, он крепко задел мое самолюбие. Допустил некую непростительную, с моей точки зрения, грубость по отношению ко мне, своему, как мне казалось, другу. Я вознамерился ему отомстить. Физических данных для этого не доставало, а обида захлестывала меня.

Это случилось в ясный летний день. Я, исполненный жаждой мести, наблюдал из зарослей всё того же боярышника, как самодовольный обидчик провожает до подъезда своего подвыпившего отца, к слову сказать, трезвым которого редко кто видел в нашем дворе. И я вдруг совершенно спонтанно подумал: «Чтоб твой отец умер!», сопроводив пожелание ритуальным обращением к Дасможу.

На следующий день отец моего обидчика погиб, разбившись на мотоцикле.

Во время похорон я присутствовал при выносе тела из подъезда и навсегда запомнил запах смерти, заказанной мною.

 Когда я учился в начальных классах школы, мой одноклассник отравился вместе со своей бабушкой угарным газом. Я видел, как сухонькую старушку и ее внука, без того-то худенького, а сейчас больше похожего на тряпичную куклу с белым лицом, выносили из подъезда санитары скорой помощи и увозили в больницу. У дома толпились зеваки и витал все тот же жуткий и особенный запах смерти. Люди сокрушенно делились друг с другом новостью, что оба умерли. Я испытал страх и неведомую раньше щемящую жалость. Я взмолился  к Дасможу, чтобы он вернул несчастным жизнь. И оба выжили. Как уж там было на самом деле – врачи ли постарались, или свершилось чудо – мне неведомо. Но в тот момент я был уверен во всемогуществе своего покровителя.

 Следом – другая история. Мое детское самолюбие задел один блатоватого типа великовозрастный хмырь из соседнего дома по кличке Свирид. Он дал мне оплеуху, сопроводив ее грязными ругательствами, за то, что я не позволил ему прокатиться на моем велосипеде. Он отнял у меня его силой, накатался всласть и вернул с вывернутым восьмеркой колесом. Я не плакал, но внутри горел жаром обиды и, забившись в темном углу подъездного подвала, возжелал смерти всей семье Свирида.

Через несколько дней нашу округу облетело страшное известие: вся семья каких-то Свиридовых – муж, жена, бабушка и две дочери – отравилась грибами. Тогда я впервые услышал пугающее название: «бледная поганка». В живых остался только сын. Это и был тот самый Свирид. В дальнейшем, насколько я знаю, он попал в детдом и по прошествии лет был осужден за убийство. А в итоге сгинул где-то на рудниках.

Испытывал ли я угрызения совести? И да, и нет. Рос ли я жестоким ребенком? Нет, скорее экспериментатором-естествоиспытателем. Кто в детстве лапки-крылья мухам не отрывал? Я не говорю о техкрайностях, когда бездушные дети четвертовали кошек посредством привязывания их за лапы к дверям соседей на площадке. Потом нажимали на все звонки и убегали.  Или сжигали, облив бензином, повешенных домашних питомцев под окнами их хозяев. Я сам таких в отрочестве бил и презирал.

В каждой избушке свои погремушки. И в нашем городе не все было гладко с воспитанием молодежи. По большей части улица растила нас. Отдельные кварталы были наводнены амнистированными уголовниками, химиками (рабочих рук не хватало в первые послевоенные пятилетки) – они тоже заводили семьи, у них росли дети с соответствующими нравами и генетической отягощенностью. Неокрепшая душа «благополучных» детей как губка впитывала все плохое и запретное. Дьявол-искуситель со своим яблоком не дремал. Я с другими ребятами хулиганил на стройках, лазал по подвалам и из вентиляционных окошек стрелял из рогаток по прохожим, взламывал сараи и погреба, разорял чужие огороды.

Но вместе с тем, жалеючи таскал в квартиру раненых птиц, котов и собак, меня не смущали лишаи на их теле, сыплющиеся на пол блохи. Я откармливал несчастных даже редким в доме деликатесом, пил с ними из одного блюдца молоко, клал в свою постель, ругался с возмущенными родителями грозился уйти из дома вместе с Шариком, Стрелкой, Белкой или Рыжиком. Плакал, когда мама ночью уносила очередного постояльца на окраину города или увозила в деревню, если завод отправлял своих сотрудников «на свеклу» или «на картошку».  Я не оправдываюсь. Свинья везде грязь найдет.

 

На много лет мой Дасмож замолчал. Он не реагировал ни на какие просьбы. Я очень переживал, догадываясь о причине. Нельзя желать людям зла! Я пытался всячески задобрить своего таинственного и всесильного покровителя: делал ему талисманы, плакал и обещал исправиться. А однажды, дойдя до отчаяния, принес в жертву вороненка, вмерзшего лапками в лед. Я долго отогревал его собственными ладонями у батареи в подъезде, но видел, что обмороженная птица умирает. И тогда решился: чтобы прекратить ее мучения, я резким движением свернул тонкую шейку, провернул ее вокруг оси несколько раз, приговаривая: «Я делаю это ради тебя, Дасмож, вернись ко мне!». В ту пору я уже учился в пятом классе.

Друг вернулся ко мне только тогда, когда мне исполнилось восемнадцать. Меня арестовали за разбой. Длинная история, не стану утомлять вас подробностями, как докатился я до жизни такой. Две смежные статьи УК РСФСР обещали от семи до пятнадцати лет лишения свободы, а в особых случаях (если следователь постарается и навешает лишнего) предусматривалась и высшая мера – расстрел. И только в этом диапазоне я мог рассчитывать на варианты. Была зима. Предстоял суд, и по прогнозам адвоката мне могли дать в лучшем случае семерик. Но за мной числилось еще много грехов, никому не известных. Я боялся, что они вскроются на следствии. Тогда бы мне «светила вышка». Я  молил Бога, чтобы этого не случилось. Доведенный самим собой и ситуацией, созданной мною же, до отчаяния и внезапного раскаяния, я вновь обратился к почти уже забытому Дасможу.

В новогоднюю ночь, за несколько дней до окончания следствия и за два месяца до суда, я воззвал к нему, проникнутый искренним раскаянием. В чем заключалось мое раскаяние?

 Я бредил во снах и заговаривался наяву, от меня шарахались сокамерники, от моего дела отказывались адвокаты, а вертухаи-тюремщики считали сумасшедшим. Про себя и вслух я  твердил одно: с меня хватит случившегося, нескольких месяцев заточения уж изменили меня предостаточно, я отсидел свое и сполна понес наказание муками совести, и, если бы чудесным образом меня выпустили на свободу, я искупил бы свой грех, творя только добро. Я плакал по своим родителям, сознавая, сколько горя принес им. Я искренне готов был отдать всего себя в жертву людям. Но каким образом – тогда  еще не знал. В кульминационный момент своих терзаний я не выдержал внутренней трагедии и лег животом на заточенный супинатор от сапога. Бессильная ярость на себя, отчаяние и истерика. И никакого расчета – ни на то, что острое стальное полотно может дотянуться до брюшной аорты, ни на то, что в четырехместной камере я оставался некоторое время один. Единственный сокамерник, вызванный на свидание с родственниками, должен был появиться только через час, а вернулся  намного раньше.

Несколько месяцев в тюремной больничке: операция, нагноение, повторная операция, авитаминоз, незаживающая рана, флегмона брюшной полости, снова операция. В результате — обезображенный живот, превратившийся в сплошной фиолетово-красный рубец и изъеденный гноящимися свищами, отправка в общую камеру на шестьдесят человек. Драка с заточками, проникающее ранение в мой многострадальный живот, и вновь больничка… Теперь я умирал от сепсиса.

И вот, в новогоднюю ночь, между учащающимися провалами в горячечное забытье, я позвал Дасможа и попросил почти невозможного — нет, не подарить мне жизнь -  «Дай мне свободу через три года, я отлежусь, подлечусь и буду человеком». Я назвал точную дату, она кое-что значила для меня…

 

Леонид надолго умолк. Слушатели терпеливо ждали продолжения, пока один из них не встал и не произнес требовательно:

– Ты призван быть равным нам, Лёня, и если ты не принимаешь правду своей жизни, значит, ты не готов. Решай или уходи.

Этого оказалось достаточно, чтобы Леонид продолжил. Он даже не изменил позы, словно команда «замри» сменилась другой – «отомри»:

 

– …Это была дата первого убийства в бандитский период моего грехопадения. Пусть он и был мерзавцем, как и я, не важно. Но я собственноручно лишил его жизни.

Мне захотелось привязать момент выхода на свободу именно к этой дате – дате отнятия мною чьей-то жизни. После заключительной фразы: «Я верю тебе Дасмож, я помню о тебе всегда, да сбудется мое желание!», как и полагалось, я должен был забыть свою просьбу, но не сделал этого…

На этот раз я не верил в чудо. Но день в день оно случилось. Приказ Верховного Совета РСФСР о помиловании был подписан именно за этой датой. Да, загодя я подал, как и было заведено среди зеков, прошение о помиловании, но шансы были так малы, а сроки рассмотрения прошения настолько нереальны, что, когда пришла бумага с приказом, в недоумении были и заключенные, и администрация колонии…

 

Леонид остановился у одного из зеркал, прислонился к нему плечом и принялся рассматривать свое отражение. Его осанка и лицо выражали внутреннюю силу, спокойствие, достоинство и мудрость. Только в глазах таился слабый отблеск неуверенного пламени свечи, что выдавало глубоко запрятанную боль, тоску и одиночество. От Комнаты невозможно что-то скрыть.

– И как же ты искупил свою вину? – задала вопрос девушка по имени Мария.

 

– Я поступил в медицинский институт. Не сразу, конечно, два года пришлось поработать на промышленном предприятии простым рабочим, закончить ПТУ… Восстановился в комсомол, подал заявление в партию, несмотря на биографию… Хотел уйти добровольцем в Афганистан, война тогда в разгаре была. Не пустили. Смешно? По болезни не прошел. Последствия того ранения… Староват я уже был для института, и прошлое подкачало, но приняли. Долго готовился, даже школьную программу, начисто забытую, заново прошел. На репетиторов всю зарплату пролетарскую отдавал. Короче говоря, поступил. Стал врачом, работал. По призванию, по совести, с душой… Но считаю, до сих пор еще не искупил греха, хоть часто мысленно вхожу в трамвайный вагон, наполненный пострадавшими по моей вине людьми. Есть такая психотехника покаяния и прощения. Я подхожу к каждому фантому, смотрю в глаза и молю о прощении… Жаль, что в действительности такого вагона нет. Меня все простили, кроме одного человека. Кроме одного. Он давно умер, и в том моя вина…

 

Вновь рассказчик умолк. И вопросов к нему ни у кого не было. Только чего-то все же не хватало в цепочке описанных событий, и Леонид заговорил вновь, словно искал этого недостающего звена.

 

– Много воды утекло. Я никогда всерьез не задумывался о Дасможе. Я не знаю, кто это или что. С просьбами к нему больше не обращаюсь. Наверное, серьезных поводов больше нет. Или пока нет. А еще боюсь, что Друг бросил меня, непутевого. Лишь иногда мысленно проговариваю, да и то почти механически, свое заклинание по ночам, если мне не спится: «Я верю тебе, Дасмож, я помню о тебе всегда, да сбудется мое желание!» И засыпаю.

Но в душе моей присутствует твердая убежденность, что однажды мы встретимся вновь. Кажется, об этом тоже, помимо всего прочего, шла речь в нашей первой беседе, подробности которой не сохранила детская память. И когда встреча состоится, я узнаю наконец, что это за явление — Дасмож. Наверное, что-то очень личное и, одновременно, вселенское. Когда мы задумчиво рассматриваем на фоне голубого неба движущиеся облака, то их причудливые комбинации и наша фантазия иногда порождают такие неповторимые картины…  Будто кто-то заключает с нами некий тайный и очень интимный союз. Но небо от этого не перестает быть общим для всех. Оно бесконечно.

 

– Я знаю этого человека, – поднялся со стула один из присутствующих и направился к рассказчику. – Он равен нам.

Рассказчик вскинул голову, внимательно и долго разглядывал подошедшего к нему мужчину, отшатнулся, тихо ахнув, и прикрыл веки, из-под которых блеснула слеза.

Казалось, что все присутствующие облегченно вздохнули. Никто не смел выступать в качестве судьи, кроме разве что жертвы злодейства давних-давних лет. Комната мудра, случайностей в ней не бывает. Если кто-то стремится в нее попасть, значит, там его ждут.

– Спасибо, – прошептал Леонид и бессильно опустился на колени, одной рукой опершись о тесаную длинную лавку. А, может быть, скамью подсудимых…

 

 

 

 

 

Опубликовать в социальных сетях

Рекомендуем личную консультацию

Алекс Грок

Проскопия, мантика, целительство. Анализ возможных вариантов развития будущего. Коррекция межличностных отношений. Снятие негативных программ (порча, сглаз, проклятья, фобии). Привлечение благоприятных событий. Индивидуальное обучение приемам биоэне Узнать подробнее
Посмотреть всех экспертов из раздела Эзотерика > Мистика


Комментарии

Говорят? А как Орфей и Эвридика? Правда вы не слышали про опыты Гриньки Грабового? Он воскрешал только ему проходу не дали,  есть и другие пути возврата оттуда, только они известны единицам и их об этом не спрашивают. И кстати было предсказание, что Мёртвые восстанут из мертвых смертию смерть поправ.

06.08.11